НОВШЕСТВА

Нет ничего из области мысли, над чем

кто-нибудь уже не размышлял раньше;

остается лишь заново продумать это.

Гёте

В 1907 или 1908 году я присутствовала на лекции о Бетховене. Докладчик пространно рассуждал о новшествах, введенных в музыку Бетховеном. "Он первым, подобно бурному потоку, осмелился опрокинуть существовавшие преграды: он покорил все формы, он создал симфонию, расширил область сонаты; он был первым, кто ввел изобразительный жанр и таким образом дал предвкусить нам Вагнера" — и так далее...

Оратор так увлекся идеей представить Бетховена неким изобретателем, в первую очередь желавшим открывать всяческие новинки и имевшим единственную цель — уничтожить все препятствия и все шаблоны прошлого, что чуть не забыл сказать, что Бетховен был также огромным музыкальным гением и несравненным поэтом. К счастью, у Бетховена есть иные права на славу, чем те, о которых упомянул докладчик, поскольку в качестве новатора он разрушил сравнительно немногое; чаше же он спокойно воспринимал формулы, завешанные ему традицией. Он использовал сонатную форму, которая еще раньше привела в отчаяние Фонтенеля. воскликнувшего: "Соната, что ты хочешь от меня?" Разве Бетховен полностью видоизменил ее? Нет, главные изменения были уже сделаны Карлом Филиппом Эмануэлем Бахом. Но разве не говорят, что он добавил новую часть?

Красота бетховенских сонат - в их содержании, а не в мнимой новизне их внешних очертаний и не в том. что менуэт наконец превратился в скерцо. В первых его сонатах и даже в "Патетической", ор. 13, диапазон не превышает пяти октав, при том что в то время использовались пианофорте с пятью с половиной и даже с шестью октавами. Бетховен не мог не знать этого. Он предпочитал довольствоваться инструментом, который был в его распоряжении, и ограничивать свое вдохновение пятью октавами, даже если это грозило свертыванием нескольких пассажей, - эффект, не лишенный очарования. Позже он уже сообразуется с новыми инструментами. Но никогда мы не найдем в его творениях того напряженного поиска нового, которое столь часто как раз и ставилось ему в заслугу. Следующий рассказ призван был внести свою лепту в распространение подобного мнения:

"Однажды Бетховен, играя на органе, исполнил последовательность с несколькими параллельными квинтами. "Это фальшиво. - воскликнул певец Келлер, - это фальшиво!" Бетховен повторил музыкальную фразу и. обернувшись к Рису, спросил: "Разве это плохо звучит?" "Вовсе нет. - ответил хормейстер, -но последовательности квинт запрещены самыми элементарными правилами". Все остальные согласились с этим. "В таком случае я разрешу их!" - ответил молодой Бетховен".

Если он шел на изменения и нововведения, то совершалось это под напором его вдохновения, а не для того, чтобы произвести преднамеренную революцию формы.

Палестрина не был новатором ни в одном жанре, он сообразовывался со всеми традициями, что, однако, не помешало ему оставаться глубоко оригинальным. Величайший реформатор Вагнер преклонялся перед возвышенностью и богатством выразительности Палестрины.

Апофеоз новаторства в области формы дошел в наше время до своей высшей точки; каждый большой композитор предстает как разрушитель шаблонов и создатель нового жанра. В прошлые столетия композиторы остерегались выставлять напоказ свои новшества. Бах вовсе не стремился вводить что-либо новое, и даже Глюк, считавшийся великим реформатором, говорил в "посвящении великому герцогу Тосканскому", что он "не придает никакого значения открытию чего-либо нового, если только это новое не требуется естественным образом данной ситуацией и не связано с выразительностью". Наоборот, признаком хорошего вкуса считалось не поддаваться соблазну прельщающей неожиданности - следовало пользоваться формами, признанными предшествовавшими мастерами, у которых заимствовался не только жанр, но даже темы. На мелодию популярной песни "Вооруженный человек" ("L'Homme Arme") было написано двадцать месс, прежде чем Палестрина создал еще две, необычайные по красоте, на ту же тему.

В теоретическом трактате "Универсальная музыка" ("Musurgia universalis") его автор Атанасиус Кирхер. которого высоко чтил Бах, писал в 1650 году: "Кто вообще создаст что-либо достойное в поэзии, будь он даже прирожденным поэтом, если он не читал и не учился подражать таким превосходным корифеям, как Вергилий. Овидий и другие? Какого разнообразия можем мы ждать от наших музыкантов, если они. пренебрегая подражанием, не пойдут дальше своих собственных открытий? Пи один из итальянских поэтов не может надеяться добиться изысканной легкости и мастерства в своем национальном поэтическом языке, если предварительно не запечатлеет в своем уме и в своей памяти знаменитые творения Петрарки. Данте. Тассо, Ариосто, Саннадзаро и множества других поэтов. Никто не может претендовать на какое бы то ни было совершенство в живописи, если не упражнялся самым наиприлежнейшим образом в копировании произведений, оставленных нам Альбрехтом Дюрером. Рафаэлем д"Урбино. Микеланджело Буонарро-ти. Гвидо Рени, Рубенсом и другими королями искусства. Кто сегодня по таланту и мастерству может приблизиться к Жоскену Деире. Обрехту или Киприану де Pope? Кто из современников наших в состоянии сплетать гармонии с гениальностью Орландо, Моралеса или Палестрины?"