ОТ КЛАССИЦИЗМА К РОМАНТИЗМУ

Ромен Роллан в своих "Заметках о Люлли" цитирует рассказ, сообщенный Франсуа Ле Прево д'Эксмом со слов Луи Расина. "Люлли. - рассказывает он, - уязвленный разговорами о том, что он обязан своим успехом нежности Кино и что он не способен написать хорошую музыку на слова энергичные, сел однажды за клавесин и спел экспромтом, аккомпанируя себе, следующие стихи из "Ифигении":

Бесчувственною окружен толпою.

Жрец дочери моей грозит преступною рукою.

Пронзит ей грудь он, чтоб трепещущее сердце увидать

И по нему богов веленье угадать".

Он прибавляет, что "слушателям казалось, будто они присутствуют при этом ужасном зрелище и что от звуков, которыми Люлли сопровождал слова, у них волосы на голове подымались дыбом". А мастера Ренессанса?

Не ты, Костелэ, один из лучших.

Кто владеет сладкозвучным искусством

изысканной музыки.

Кто знает, как успокоить взволнованную душу

красивыми созвучиями.

Возбудить ее, угнетенную, выразить ее скорби.

(Жан Антуан де Баиф г-ну Гильому Костелэ)

А трубадуры, влиянию которых приписывается совершенство творений Данте, Петрарки, Ариосто и Тассо? Наконец, барды, которые игрой на арфах вдохновляли армии галлов на бой? Мы читаем об удивительном воздействии греческой музыки, заставлявшей Одиссея плакать или Александра хвататься за оружие. Можно не сомневаться: ее целью было не только щекотать нервы слушателей.

В самом деле, изменилось само представление о величии и пафосе, особенно если иметь в виду XVII и главным образом XVIII столетие. Сегодня от патетического требуются пылкость и напор, способные захватить внимание и деспотически удерживать его, не отпуская ни на мгновение. Раньше такой язык считался плебейским, это было показное красноречие. Кванц, Карл Филипп Эмануэль Бах и в первую очередь французы постоянно советовали избегать его.

Азеведо, довольно воинственный критик второй половины прошлого столетия, обычно так отзывался о партитурах, которые ему не нравились: "В этом произведении не хватает жандармов, оно меня не захватывает". В старинной музыке считалось дурным тоном злоупотреблять "жандармами". Буало писал:

Милей мне ручеек с песчаным дном и чистым,

Неспешно по лугам стремящийся цветистым.

Потока буйного, что волны мутных вод

С камнями, с тиною стремительно несет!.

(Перевод С. Нестеровой)

"Нежная привязанность, просто трогательные чувства - это принадлежит области приятного, где искусству нечего делать. Они ласкают чувствительность, обращаясь лишь к внешней природе, а совсем не к внутренней" - так сказал Шиллер в конце XVIII столетия. Всякая почва истощится, если на ней долго возделывать одну и ту же культуру. Вероятно, эти бесконечные птичьи щебетания, эти сдерживаемые эмоции и приятные припевы начали надоедать. Публика, однако, осталась верной им и предпочитала, чтобы ее скорее щекотало все, что вызывает смех и нежную меланхолию, нежели поражало и волновало сильное чувство. Во всяком случае, именно это имел в виду Шиллер, когда описывал концертную публику своего времени, следуя экзальтированному романтическому стилю: "Предпочтение отдается всему нежному; как бы ни шумел зал, стоит лишь зазвучать какой-нибудь сентиментальной мелодии, как тут же устанавливается тишина. Тогда, как правило, на всех лицах появляется выражение чувственности, граничащее с животным; глаза наполняются слезами упоения, приоткрытые рты полны вожделения, сладострастная дрожь пробегает по всему телу, дыхание учащается — словом, налицо все симптомы опьянения".

С тех пор этим легким полуобморочным состояниям, этим ласкам и трепетаниям, описанным Шиллером как признаки отвратительного опьянения, хотя они едва затрагивали душу, будут противопоставлены сильные — настойчивые и пылкие -чувства. Экстравагантные, исполинские образы, страстные порывы, проявления восторга или взрывы негодования будут теперь предпочитаться точности, умеренности и благоразумию. Всегда неистовство, всегда пароксизм! Роковой шаг, отделяющий великое от смешного, уже не страшит - его делают смело, а порой идут и дальше. Потерять голову в пламенном исступлении, но и заставить потерять ее других, сокрушив их сердца и фантазии, - таковы были новые веяния. Дух можно было перевести только на вершине. Грация, удовольствие, остроумие, спокойствие — все, что имело целью очаровать и успокоить, изгоняется. Напротив, в почете оказываются порывистый стиль и постоянная одержимость идеей величия и страдания. Тайное удовольствие стали доставлять демонстрирование ран и описания оставленных ими рубцов. Все преувеличивать и оглашать мир воплями отчаяния - вот что считалось теперь хорошим вкусом.

Люди деликатные сокрушались о порче вкусов, острословы иронизировали над поэтами, которые "в мирной тиши творят бури" и "сотни раз перьями своими вздымают горы пены".