ОТ КЛАССИЦИЗМА К РОМАНТИЗМУ

После представления глюковской "Армиды" Лагарп писал: "Я отправляюсь в театр не для того, чтобы слушать вопли страждущего. Я жду выражения страдания, причем не отталкивающими средствами; я хочу, чтобы оно, проникая в мое сердце, ласкало слух и связывало прелесть мелодии с тем впечатлением, которое я получаю. Я желаю унести в своей памяти тихую жалобную гармонию, которая еще долго отзывалась бы эхом в моих ушах и вызывала потребность услышать ее еще раз. Если же я слышу только крики отчаяния или судорожные стенания, я могу находить их очень правдивыми - в сущности, столь правдивыми, что я больше не захочу их вспоминать".

Позже даже в Германии, где опера укоренилась наиболее легко, утонченные умы, такие, как, например, Гёте, не позволяв ли себе покорно подчиняться тирании страдания. В письме к Цельтеру от 22 января 1808 года Гёте писал: "Мой маленький институт чувствует себя хорошо; но молодые люди, как ты, конечно же, знаешь, обожают все новое, и каждый мечтает отличиться, спев в своем сольном номере какую-нибудь жалобную или душераздирающую арию об утраченной любви. Я разрешаю им подобные штучки в конце вечера и при этом проклинаю таких, как Маттезон. Салис, Тидге, и всяких там церковников, которые даже в песнях демонстрируют нам, тяжеловесным немцам, путь за пределы этого мира, - мы и так покинем его довольно быстро. Добавь к этому, что музыканты сами по себе часто заражены ипохондрией и что даже веселая музыка может располагать к меланхолии".

Но, убаюканный, как дитя, в течение долгого времени приятными и забавными сказочками, человек начинает испытывать влечение к историям, полным привидений и ужасов. А женщины, с их жаждой всего, что несет печаль, быть может, первыми ищут этих трагических и терзающих душу чувств. "Лишь одно в этом мире доставляет мне счастье, - пишет мадемуазель де Леспинас, - это музыка. Но другие назвали бы это скорбью. Десять раз на дню я хотела бы слушать арию "Потерял я Эвридику" - она исторгает у меня слезы, но вместе с тем заставляет наслаждаться тем, о чем я грущу".

В другом месте в связи с Глюком она писала: "Эта музыка сводит меня с ума, моя душа жаждет такой скорби". Что, однако, не мешало ей оставаться верной вкусам своего времени и написать о героическом балете Мармонтеля и Гретри: "Мой друг Гретри должен ограничить себя мягкой, приятной, чувствительной, остроумной манерой. Этого для него было бы вполне достаточно: если ты хорошо сложен, даже и при небольшом росте, то опасно и довольно-таки смешно ходить на ходулях".

Обилие великолепных шедевров, которые оставил нам романтизм, еще раз демонстрирует никчемность всех диктаторских предписаний красоты, которые законодатели вкуса хотят навязать нам во имя традиции или прогресса. У романтизма, безусловно, есть свои несравненные достоинства, но, как любое другое эстетическое направление, он грешит недостатками, являющимися их же продолжениями. Преувеличения, делающие любое явление очень большим и возвышенным, будто увиденным через лупу, начинают надоедать точно так же, как приелось все утонченное и деликатное, господствовавшее столетием раньше. В конце концов все приедается. Слишком глубокая приверженность культу грандиозного в конце концов непременно приводит к противоположному результату.

Я ни в малейшей степени не хочу принизить величие романтизма: мы не требуем от Ватто мощи Микеланджело; достоинства и недостатки Вагнера носят совсем иной характер, чем у Моцарта или Куперена.

Не возвращаются ли классические вкусы? Возможно. Один из величайших немцев XIX столетия Фридрих Ницше писал (осенью 1886 года) в своей "Веселой науке": "Как нам теперь режут уши страстные крики восторга в театрах, как чужд стал нашему вкусу весь этот романтический мятеж, вся эта путаница чувств, которую так любит образованная чернь со всем ее благорасположением ко всему возвышенному, приподнятому, предписанному! Нет, если только мы, выздоравливающие, вообще нуждаемся в каком бы то ни было искусстве, то это будет совсем другое искусство - насмешливое, легкое, неуловимое, божественно-беззаботное, "божественно-искусное искусство", которое, словно светлое пламя, пылает прямо в открытые небеса! Прежде всего - искусство для художника, только для художника! Кроме того, мы лучше знаем толк в том, что прежде всего нужно для этого: веселость, во всем веселость, друзья мои!"

Если не ошибаюсь, романтизм отступает с шумными прощальными поклонами, которые отвешивают нам некоторые апостолы прогресса, продолжающие сверх меры развивать вагнеровский стиль (надеюсь, это не помешает им создать свои собственные шедевры). Не будем же уподобляться тем модным хозяевам, о которых говорит Шекспир, - хозяевам, небрежно прощающимся с уходящим гостем. Давайте поклонимся ему -очень низко. Романтизм дал нам сильные чувства и незабываемые восторги, он пробудил в нас безграничные идеи и высочайшие полеты фантазии, он освежил нас терпкими и острыми плодами, которые казались столь желанными после приторных сладостей. Пусть все грядущие века взирают на его величие, все еще державно парящее, с уважением и завистью.

Не будем говорить романтизму: прощай, а скажем: до свидания, ибо скоро он вернется - расцветший и под другим именем. Одни назовут это эволюцией или гигантским шагом вперед, другие - упадком вкуса, но толпа будет продолжать поклоняться вчерашнему гению - до дальнейших распоряжений.