ОТ КЛАССИЦИЗМА К РОМАНТИЗМУ

Как сказал Дебюсси о "Ипполите и Арисии" в газете "Фигаро" от 7 марта 1908 года: "Почему не пожалеть об этой очаровательной манере писать музыку? Мы утратили ее, как и способность пойти по следам Куперена. Эта музыка избегала всякого многословия и была полна остроумия. Теперь же мы почти не смеем обнаружить остроумие из-за боязни потерять величие, ради которого мы лезем из кожи вон, и чаще всего безуспешно".

Действительно ли той музыке недоставало величия и мужественных акцентов? Не будем требовать от королевы, воплощения безыскусной и утонченной красоты, чтобы она поражала нас еще и силой своих мускулов и мощью поступи. Будем признательны ей за то, что она проследовала перед нами с величавостью и божественной грацией.

Ну а Бах? Он был исключением. Это предвестник, пророк, который провидел нашу эпоху и наши вкусы! Мнение, будто Бах, посвящая свои произведения Фридриху Великому и государям своего времени, тем не менее сочинял их в расчете на сегодняшнюю публику, является настолько общепризнанным, что я едва осмеливаюсь опротестовывать его.

Разве Бах не предвидел романтизма в своей Хроматической фантазии? Разве пламенный и бурный характер этой пьесы не предвещает Бетховена и целой вереницы гениев, последовавших за ним? Бюлов утверждал это со всей определенностью, да и другие великие музыканты провозглашали то же самое, а теперь это повторяется почти повсюду. Однако если мы непременно должны видеть в Хроматической фантазии счастливое предвестие, то отнюдь не Бетховена, Шопена или Шумана, а композиторов гораздо более новых для нас, поскольку они малоизвестны, таких, как предшественники Баха. Фрескобальди, Букстехуде, лютнистов и других.

К чему было Баху трудиться угадывать вкусы, которые воцарятся через столетия после его смерти, когда он мог легко заимствовать все эти характерные черты - явно романтические - из произведений своих предшественников? Он знал их творения и переписывал их с глубочайшим благоговением. Не будем себя обманывать: Бах никогда не старался предсказывать вкусы последующих поколений, он не следовал всем тем идеям, которые в его столетие считались передовыми. Бах был. скорее, консерватором. В то время, когда у немецких музыкантов стало развиваться пристрастие к опере, он оставался приверженцем своего ученого контрапункта и вкуса мастеров предшествующего столетия. В этом, быть может, и кроется причина скромного успеха, которым он довольствовался при жизни; его сыновья нередко называли его "старым париком".

Романтики, которые пренебрежительно относились к французской старинной музыке, ценили произведения Баха гораздо больше, чем Гайдна и Моцарта, находя в них самые близкие своему сердцу качества - величие и пафос. Но те же самые свойства - только, возможно, в менее гениальном воплощении -они могли обнаружить почти во всех композициях XVII века, и даже в более ранних, ведь качества эти никоим образом не были изобретением новейшего времени.

Если современники Жоскена Лепре говорили, что "никто лучше его не знает, как песнями возбудить движения души", то, надо полагать, музыка отнюдь не была для них просто набором звуков, сотрясающих барабанные перепонки. Боннэ. по-видимому, находил в операх Люлли нечто большее, нежели сочетание звуков, услаждающих слух. "Когда он изображает любовь, чье сердце останется равнодушным? - вопрошает Боннэ в своей "Истории музыки". - А какая мелодия! Какая естественность! Какая гармония в дуэтах! Он выражает печаль - и даже скалы издают стоны вместе с ним. Когда он останавливает свой выбор на изображении ярости и мщения, ни одно сердце не устоит, и всякий ощущает тайное содрогание. Если же он желал обольстить нас или вызвать адские тени, души охватывал страх и ужас" и т.д.