Традиция в интерпретации старинной музыки

В своих предисловиях Кунерен советовал не менять ни единой ноты, ни единого украшения; он учил нас также тому, как интонировать клавесин, добавляя, однако, при этом, что встречаются и такие музыканты, коим вовсе не нужны все эти советы, поскольку они одинаково плохо играют на любом инструменте.

Муффат продемонстрировал, насколько важным было точное исполнение орнаментики Люлли и знание его темпов. Виадана в своих советах органистам настоятельно просил их внимательно следить за певцами, которые, "прекрасно зная все возможности своего гибкого горла, не дают себе труда точно сообразовываться с текстом — они изменяют мелодию и выходят за границы написанной музыки". когда высмеивали "трррраааадииию", поскольку этим словом обозначают часто не что иное, как собрание освященных временем ошибок или капризов, завещанных каким-нибудь знаменитым исполнителем и слишком серьезно воспринятых школьными учителями. Во все времена было и будет немало педантов, для которых в соответствии с их собственными правилами исполнение крошечного переходика дороже всех красот искусства. Они редко по-настоящему образованны, это лжеученые, они принадлежат к той категории людей, от которых Глюк приходил в отчаяние и о ком гласит одна индийская пословица: "Легко сговориться с невеждой, еще легче - с ученым; но сам Брама не сумеет сговориться с человеком, у которого крупица знания раздула глупую спесь".

Жак-Далькроз высмеивал единообразие, творимое во имя мнимой традиции и обычно применяемое к Баху; но, увлекшись этой темой, он дошел до утверждения, будто истинный художник не нуждается, да и не должен заботиться о свидетельстве, почерпнутом из истории, поскольку "исполнительская гениальность — это самозабвение". Даже такой превосходный музыкант, как Жак-Далькроз, не смог бы исполнить большую часть лютневого, верджинального или клавесинного репертуара, не обращаясь за помощью к трактатам того периода или к работам новейших историков. Самозабвение не подсказало бы ему, как раскрыть украшения, какими должны быть темпы или как расшифровать табулатуру.

Да, действительно, дух исполнения больше зависит от вкуса, нежели от знаков, но прежде, чем что-нибудь произнести, художник должен ясно осознать, что именно он намерен высказать, дабы подчинить выразительность звуков выразительности мысли. Интерпретатор обязан вникнуть во все идеи композитора, для того чтобы прочувствовать и донести до аудитории огонь экспрессии и все тонкости деталей. Существуют тысячи различных способов интерпретации одной пьесы, и при этом можно не отклоняться от ее характера.

Кроме того, совершенное исполнение знаков, динамических оттенков, украшений и знание особенностей вкуса того периода, к которому относится данное произведение, никогда не ограничивают исполнителя и не являются помехой его смелости. И напротив: следуя одним и тем же заведенным правилам, применяя их к разным эпохам, мы становимся пленниками, вечно дышащими одним и тем же воздухом. Это вопрос не музыкального педантизма, а знания языка того произведения, которое нам надлежит исполнять. Что бы вы сказали об актере, который не потрудился разобраться в значении некоторых слов в средневековых поэмах и отдал на волю своего вдохновения расстановку ударений?

Прославлять ложную идею, вроде той, что интерпретатор нуждается лишь во вдохновении, - ошибка. Но нас, к сожалению, снова и снова пытаются уверить в том, будто вместе с потерей невинности мы утратим свежесть и нежно-розовый цвет лица. Здесь, вероятно, сказываются опасения, что после прочтения "Заметок о Люлли" Ромена Роллана виртуоз или студент обратятся вдруг в философов на манер античных музыкантов. Подумать только! Какое несчастье грозит нам, столь стремящимся к прогрессу: быть отброшенными таким путем на тридцать столетий назад. Напрасный страх — до этого нам еще очень далеко

Все интерпретаторские концепции должны быть проработаны и продуманы. И чем в большей степени это сделано, тем больше они создают впечатление непосредственного вдохновения. Прислушайтесь к стихам Корнеля, таким помпезным; а теперь перечтите Расина, такого естественного, — никто, вероятно, не догадается, что Корнель работал легко, а Расин с натугой. Бетховенские рукописи трудны для чтения, потому что они полны исправлений; самые страстные и необузданные пассажи -это как раз те, которые более всего были проработаны и обдуманы.

Я готова принять формулу Жака-Далькроза: "Гений интерпретации - это самозабвение". Забвение себя — да, но не забвение исполняемого произведения, или стиля его автора, или его идей, или малейшей детали, которой он дорожил ничуть не меньше, чем новейшие композиторы дорожат своими.

Слишком часто нам предлагают произведения прошлых времен в самом что ни на есть окоченелом виде, в наискучнейшей форме и требуют от нас поверить, что в таком обличье они согласуются с "традицией". Но в свое-то время как раз эти произведения подвергались критике за их чрезмерную страстность. Если теперь мы не способны исполнением тех же произведений возбудить те же самые чувства, это показывает, что наша традиция ошибочна и мы нуждаемся в Тимофее, который смог бы отучить нас от нее. Знаменитый греческий музыкант, состоявший на службе у Александра, заставлял своих учеников забыть все, чему они научились под руководством других музыкантов, и в таких случаях брал двойное вознаграждение.

С другой стороны, дирижеры и исполнители, допускающие всевозможные вольности в обращении с текстом, гордящиеся тем, что игнорируют и эрудицию, и традицию, находятся в плену именно традиции, поскольку их коллеги в Берлине, Вене и Лондоне, за редким исключением, усвоили ту же самую методу. Однако на сей раз это не "воля случая, которая создает все, вплоть до правил искусства"; это не внезапное вдохновение, диктующее выбор, а рутина и дурная традиция.

Как любое другое искусство, музыка представляет бесконечное разнообразие стилей, характеров и жанров. Прошлое нашего искусства - это великолепный музей, в котором все эпохи и все нации выставили свои сокровища, каждое из них -совершенство, и каждое отлично от другого. Современные музыканты не в пример старомодным виртуозам уже не довольствуются несколькими десятками эффектных пьес. У нашего искусства есть свои Гомеры, свои Шекспиры, свои Рафаэли и Ватто. Мы хотим знать их всех и благодаря труду музыковедов начинаем постепенно знакомиться с сокровищами, завещанными нам великими мастерами прошлого, сокровищами, которые мы слишком долго оставляли плесневеть в сырости архивов.